Лев Семёркин (lev_semerkin) wrote,
Лев Семёркин
lev_semerkin

Categories:

Урок истории

*
”БОРИС ГОДУНОВ”, П.Штайн, “ET CETERA”, Москва, 2015г. (8)

Интересно начинается спектакль. Занавес поднимается – сцена пуста. Сразу же открывается боковой карман справа. Там, в маленьком пространстве (под низкими сводами) играют первую сцену пьесы – «Кремлевские палаты». Шуйский с Воротынским, как и зрители в зале, смотрят на пустую сцену:

Наряжены мы вместе город ведать,
Но, кажется, нам не за кем смотреть:
Москва пуста…


Миг чистой зрительской радости - вот так просто и так эффектно, театрально поставил режиссер реплику про «пустую Москву».
И тут ведь не только следование букве. Из дальнейшего становится ясно, что пустая сцена это точка отсчета. Это не просто театральная сцена, это историческая сцена и она поначалу «пуста», история творится не на широкой сцене, не у всех на виду. История творится в боковых карманах, в маленьких комнатах дворцов, в разговоре шепотом, с глазу на глаз. Историю творят политики, царедворцы, творят в тайне. Вот потому нам потомкам, зрителям исторических событий прошлого, так трудно их увидеть и понять. Нам «не за кем смотреть».
Один блогоприятель написал у себя в профиле ЖЖ такой девиз:

Полагай несущественным явное в мире,
ибо тайная сущность вещей не видна.


Это из Омара Хайама, а первые строчки четверостишия:

Всё, что видим мы, видимость только одна
Далеко от поверхности мира до дна.


На поверхности только рябь. Но бывают такие редкие моменты в истории, когда тайная сущность вещей про-является, то есть становится наглядной, видимой. Видимой непосредственно, словно на широкой исторической сцене. О таком узловом моменте русской истории, писал Пушкин (он как раз хотел проявить «тайную сущность вещей»).
И спектакль об этом – о появлении народа на исторической сцене.
Но это станет понятно только в финале.
А пока за первой репликой Воротынского следует ответ Шуйского и сразу вторая зрительская радость. Слова Шуйского, а главное интонация, с которой Скворцов их говорит, так узнаваемы, так современны. Фейсбук-резонер – язвит, комментирует:

Народ еще повоет да поплачет,
Борис еще поморщится немного,
Что пьяница пред чаркою вина,
И наконец по милости своей
Принять венец смиренно согласится;


Из дальнейших слов Шуйского образ разворачивается еще интереснее и тоже узнаваемо. Он не только комментатор, он одновременно и во власти и в оппозиции, и допущен к кормушке и «выше этого». Занимает позицию «совести нации»

Какая честь для нас, для всей Руси!
Вчерашний раб, татарин, зять Малюты,
Зять палача и сам в душе палач,
Возьмет венец и бармы Мономаха...


Одним словом, «ГодуновхужеГитлера» :)

Реалистический и сатирический образ интеллигента-политика-политикана homo politicus, полностью вовлеченный в государственные дела (то есть в дворцовые интриги, обсуждение и демагогию). Собственно государственные дела и состоят из дворцовых интриг. Никто, кроме царей и царедворцев, историю не творит. Ну не народ же!

Это ясно из следующей сцены (Красная площадь) тоже очень эффектно поставленной. Народ выходит на сцену и это только театральная сцена, не историческая. Народ ходит по кругу, топчется и потом сцену «Девичье поле. Новодевичий монастырь» мы видим с изнанки. Эффектная работа режиссера с пространством продолжается. Где-то там в первых рядах народ играет отведенную ему роль («повоет да поплачет»), а в задних рядах ничего не видно, трое ребят уселись в кружок, то ли сейчас во что-то сыграют, то ли на-троих сообразят, баба младенцем занимается. Ведут свою частную, не-историческую жизнь. А потом все вместе тащат через сцену огромный колокол. Метафора. Эта картинка застревает в памяти. И очень непросто сформулировать что тут, тут много (и «общество» и «на своем горбу» и колокол-символ из «Андрея Рублева»).

И уже совсем интересно становится, когда у Шуйского-Скворцова в спектакле появляется антипод. Это Пимен-Плотников. Шуйский максимально вовлечен, Пимен максимально отстранен. Шуйский создает политический шум, творит политику, Пимен шум отфильтровывает, пишет историю. Контрастные персонажи и актеры играют в максимально контрастной манере. У Скворцова современная органика, быстрая мимика и в интонации всегдашняя ирония, а у Плотникова окладистая борода, архаика и декламация. По лицу не опознаешь, а по голосу актер опознается мгновенно (программку не покупал и даже не знал, что Плотников в этом спектакле участвует).
Кстати, в пьесе Пушкина у Пимена совсем другой антипод, тоже «человек литературного труда» – поэт из польской сцены («приближается, кланяясь низко и хватая Гришку за полу» вручает Самозванцу стихи). Но в спектакле выстрелила не эта пара. Первое действие опирается на Шуйского и Пимена.

А как же главные герои пьесы, Годунов и Отрепьев? К главным героям режиссер и актеры (Осипов и Давыдов) подошли слишком буквально (у первого шапка Мономаха у второго бородавки – да такие крупные, что их, как и шапку, видно даже с последних ряда балкона, наверное, я сидел в бельэтаже :). Шапка и бородавки заслонили лица.
Буквальность превратилась в иллюстративность, а сцены с участием Годунова и Отрепьева - в живые картины.

Это сильно подпортило второе действие. Пимен больше не появлялся. У Шуйского совсем мало текста и ничего нового с ним не происходит. Смысловое напряжение ушло, а иллюстрации, исторические картинки остались и даже стали скатываться в откровенный лубок (кровавый мальчик и так то уж слишком буквально-кровавый, вознесся над троном, сцена с наемниками вышла пародийной не в тон остальному действию). Игра с пространством, так увлекавшая в начале, то ли приелась, то ли стала менее изобретательной, все фишки с перебросом действия в боковые карманы выстрелили сразу, а больше карманов у этой сцены нет, только два.

Выручил народ. На «своем горбу» вытянул этот спектакль. И не в карманах (в карманных сценах народ не участвовал), а непосредственно на сцене. На сцене театральной и на сцене исторической.
Финал режиссер поставил про то, что народ вышел на историческую сцену. В этом смысл его знаменитого финального безмолвствования. В этом урок. Урок, который мне сразу напомнил самый знаменитую постановку Штайна на русской сцене – «Орестею». Тоже был спектакль-урок. Урок, который античная древнегреческая цивилизация дала всем нам, ее наследникам (и немцам и русским). По ходу действия многочасового спектакля все мы - и главный герой Орест (Евгений Миронов), и хор, и зрители становились другими, получали важный опыт (сложностей, противоречий и антиномий человеческого общества и способов их согласования).

В чем же состоит урок «Бориса Годунова» Штайна? Что происходит в финальной сцене? Происходит убийство. На глазах у народа и на глазах у зрителей. Мизансцена так мастерски и так просто выстроена, что народ в зале и народ на сцене смотрят н происходящее вместе и видят одно и то же (и тем обьединяются в один народ). Убийство совершается не буквально на глазах, а условно-театрально. В этот момент буквальность, которая и радовала поначалу и огорчала потом, из постановки уходит. Детей Годунова не режут на глазах у народа, это происходит не на открытой сцене, а в закрытом помещении, в коробочке (еще один очень удачный момент игры с пространством) и только на окне появляется красная полоса (что тут же отыгрывается в реплике бояр «отравили себя ядом»). Реакция народа на увиденное (одно) и услышанное (другое) оказывается неожиданной, народ отказывается повторять то, что ему велят. Народ вообще перестает говорить (как раз про подобный исторический момент писал Маяковский – «улица корчится безъязыкая», в 100-летний юбилей полезно вспомнить).
Народ по ходу спектакля меняется, он уже не та разрозненная массовка у Новодевичьего и не та артель, что тащила колокол. Народ в пассивном, страдательном залоге как массовка в чужом спектакле (Шуйский – «давай народ искусно возмущать») или как тягловая сила. Финальная перемена случается не вдруг, она хорошо подготовлена (и Штайном и, видимо, самим Пушкиным, режиссер ничего не придумывал, ставил, как написано). В предфинальной сцене народ сначала сбивается в толпу погромщиков (в тексте: Народ (несется толпою) - Вязать! Топить! ). Но потом эта толпа перестает действовать, как единое целое, рассыпается на отдельных людей, единомыслие сменяется разномыслием, люди останавливаются перед клеткой.
И вот только потом безмолвствование. И действие, сценическое действие, которое можно назвать словом сплочение. Толпа погромщиков распавшись вновь собирается уже в народ и что произойдет в следующую минуту?
Гаснет свет, спектакль заканчивается. Думайте!

Очень любопытно было послушать, о чем говорят зрители, расходясь со спектакля. Спектакль непремьерный, обычная публика. По моим наблюдениям, такие зрители очень редко говорят о спектакле. В лучшем случае оценочно – понравилось, не понравилось. Реже про театральную сторону, кто как сыграл. И уж совсем редко про содержательную.
На этот раз зрители говорили об истории. Выходя из театра, услышал такую реплику (и она как раз касалось того, что произойдет после) - «Самозванец тоже недолго процарствовал». Мне очень нравится этот ход мысли. И не мне одному. Именно на включении судьбы Самозванца в историю Бориса Годунова был построен финал спектакля Николая Коляды (http://lev-semerkin.livejournal.com/417054.html ).
Tags: театр
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 16 comments