Лев Семёркин (lev_semerkin) wrote,
Лев Семёркин
lev_semerkin

Category:

33 обморока на пути к позитиву

*
«ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ», В.Сквирский, НеБДТ, Санкт-Петербург, 2012г. (10)

Второй день подряд попадаю на спектакли - наследники спектаклей, которых уже видел раньше.


С «Мертвыми душами» получился секонд хэнд (московский спектакль - ухудшенная копия рижского), а с «ПиН» наоборот, первая версия (мхатовская - http://lev-semerkin.livejournal.com/483352.html) была эскизом, наброском, а вторая (вышедшая в свет через несколько месяцев дома, в Петербурге) оказалась уже полноразмерной разработкой идеи.
А можно эти два спектакля и братьями назвать, выросшими из одного эренбурговского корня (из работы над романом Достоевского на курсе Л.Б.Эренбурга в Балтийском институте иностранных языков, выпуск 2011 года).
Старший брат – непутевый, хоть и взрослый, а младший - студент вырос в добра молодца и всех победил, получил Гран-при на фестивале Твой шанс в 2013 году. И потому на следующий сезон был включен в репертуар ТЦ «На Страстном». Я весь год на него собирался, слушая восторженные отзывы знакомых, и вот в самый последний момент собрался.

Давно не получал такого удовольствия от «учреждения нового театра» в отдельно взятом спектакле (наверное со времен «Оркестра» моего первого спектакля Не-БДТ).
Это именно тот случай, когда для спектакля придуман свой особенный театр, со своими законами и правилами игры и своей мерой театральной условности. Спектакль Вадима Сквирского вышел из шинели футляра эренбурговского «Оркестра», театрального стиля Не-БДТ, но является вполне самостоятельным отпрыском с собственным уникальным сочетанием физиологии (вот уж действительно метод ФИЗИЧЕСКИХ действий) и клоунады (сложен, как из кирпичиков, из этюдов-гэгов).
Поскольку все персонажи с самого начала спектакля (сцена с лекторшей) и до общего финала то и дело падали на сцену, грохались в обморок или хотя бы на колени, я сразу вспомнил о Мейерхольде. Сквирский наследник не только Эренбурга, но и Мейерхольда («33 обморока», да и по композиции спектакль похож на 33 эпизода «Леса»).
Постоянные обмороки это театральный прием, максимизация театральной выразительности за счет предельных физиологических состояний персонажей. Всем героям романа придуманы диагнозы, все диагнозы представлены на сцене и сыграны с максимально точной, медицинской выразительностью.
По форме это смотрится очень интересно, а по содержательной стороне во-первых проявляет заложенное в тексте, а не противоречит ему, но самое главное, помогает сделать несколько открытий в достоевско- и человеко- ведении.

Первое открытие – синергетический эффект от парадоксального сочетания трагического и комического (вот, используя лестницу маляра как носилки, вносят раздавленного Мармеладова, окрашенного кровью-клюквенным соком, а вот маляр приходит за своей лестницей и уносит ее, неуклюже разворачиваясь и ударяя по головам, собравшихся у одра умирающего).

Второе открытие – главный герой. Раскольников-с-диагнозом оказывается совсем не романтическим длинноволосым юношей (Бортников и Тараторкин в мосссоветовском спектакле) не антиромантическим длинноволосым (Трофимов с Таганки) и не крепким современным пареньком, как Цыганов и Плетнев в последних МХАТовских версиях. Он словно без возраста и оказывается близким родственником подпольного человека, ростовщика из «Кроткой» (в некоторых сценах поразительное сходство с Олегом Борисовым) и прямым наследником гоголевского Поприщина. В начале 2-го действия Раскольников впрямую цитирует финал «Записок сумасшедшего». Образ движется по собственной траектории и пытается выскочить из колеи романа. Вот куда заводит этюдный метод - отталкиваясь от предлагаемых обстоятельств, актер постепенно приходит к бунту.
- У нас не будет, как в романе, говорит Данил Шигапов-Раскольников, и собирается не каяться на площади, а топиться в реке.
Но тут берет верх вторая, не медицинская, а клоунская линия постановки, ручка чемодана с камнями в решающий момент отрывается. Родион Романович утонуть не смог, только зря искупался. Но на площадь все равно не пошел, пошел в полицию сдаваться.

Раскаяние отменено, ну не ведут этюды Эренбурга-Сквирского-Шигапова к раскаянию.

И кукольная Соня (прекрасная работа Анастасии Асеевой, ну прямо-таки Целиковская у Эйзенштейна) никак не может такого Раскольникова к раскаянию побудить. И вообще «отношения полов», так вкусно разыгранные вокруг убогой Лизаветы, а потом вокруг Дуни (Мария Троицкая) сначала Лужиным, а потом Свидригайловым, это только болезненные обмороки в череде других обмороков.
Лужина играет Георгий Мещеряков, первый раз вижу такого психологически и физически убедительного, интересного, небанального Лужина.
Свидригайлов - Максим Митяшин. Свою последнюю, самую длинную сцену, сначала визит Авдотьи Романовны, потом самоубийство, он сделал одной из центральных в спектакле, главной из нераскольниковских.

А рациональные доводы следователя не ведут к раскаянию тем более. Евгений Карпов играет роскошно - обьемно, подробно и убедительно – ну не следователь, отец родной, весь от мира сего (и болезнь у него такая, никакой психологии одна физиология – геморрой). Такой Раскольников пойдет сдаваться к кому угодно, но только не к «отцу родному». К чиновнику, к какому-нибудь заму.

Чтобы еще сильнее подчеркнуть, куда (совсем не туда :) ведут театральные этюды 21-го века на материале века 19-го, в спектакль введен новый персонаж – лектор. Лектор – женщина (Юлия Гришаева), и тоже с диагнозом. Калека с недоразвитой рукой и психопатка, зацикленная на «нашем Федоре Михайловиче». Ее прямые суждения и буквальные иллюстрации (по ходу лекции она наглядно показывает экскурсантам-зрителям смерть старухи процентщицы) поначалу «хранят верность первоисточнику», потом она бунтует (но не против классики, против современности, которая наступила, словно никакой классики нет и не было). И в том и в другом случае это перпендикулярно спектаклю, но вот ее жажда «позитива», которую зрители встречают с привычным смешками (лекторша фигура явно пародийная), оказывается провидческой.
В самом финале спектакль совершает главный кульбит, последний этюд (на каторге) опять уводит в сторону от текста, но в конце концов самым чудесным образом возвращает спектакль в финальную точку романа.
На каторге это «где-то на земле», на новой земле остаются только двое, Родион и Софья, одни как Адам и Ева. Последний (тридцать третий :) эпизод, последний обморок, Раскольников теряет Соню, остается совсем один и только тогда осознает всю глубину экзистенциального одиночество и только упав на самое дно, отталкивается и выходит на свет. Соня не умерла, Соня сладко спит повернувшись на бочок (вспомним вместе с Родей колыбельную Пульхерии Александровны).

Двух людей, таких разных, связывает нечто, самое главное, некое поле. И проскакивает искра человеческого сочувствия и прорывает человеческое эго, и открывает путь и к раскаянию и к надежде. Сначала для одного Раскольникова, а потом и для всех героев спектакля. В финале они все опускаются на колени, а зрители поднимаются с мест и долго аплодируют стоя.
Tags: НеЭренбург, театр
Subscribe

  • Народный артист СССР

    . «Уходят наши, вот еще один ушел навсегда» Уходит эпоха "народных артистов СССР" — Бельмондо, (Жан Марэ, Луи де Фюнес), Делон, Ришар, Депардье.…

  • Дуракам везет

    . “ПОСЛЕ ПРОЧТЕНИЯ СЖЕЧЬ”, Бр.Коэны, США, 2007г. (5) Следовало бы назвать «ПЕРЕД прочтением сжечь», потому что это комедия. Умная,…

  • Феллини: 100 лет и 12 лет

    * Сегодня отмечают 100-летие Феллини. С 1954 по 1965 год, когда выходили на экраны его самые великие фильмы (последовательно «Дорога», «Ночи…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments