Лев Семёркин (lev_semerkin) wrote,
Лев Семёркин
lev_semerkin

Category:

Две зимних сказки

*
«ЗИМНЯЯ СКАЗКА», С.Женовач, ГИТИС, Мастерская Фоменко, 1996г. (6)

«БИТВА ЖИЗНИ», С.Женовач, СТУДИЯ ТЕАТРАЛЬНОГО ИСКУССТВА, 2008г. (8)

Первую зимнюю сказку, шекспировскую, Сергей Женовач ставил со студентами Мастерской Фоменко режиссерского факультета ГИТИС. С нынешней премьерой по святочной повести Диккенса ее связывает несколько очень существенных моментов.
Сюжетная схема и там и там трехтактная (да-нет-да). Все начинается с идиллической картины семейного счастья, затем вмешательство злого рока разрушает идиллию, но в финале идиллия чудесным образом восстанавливается, умершая героиня предстает живой. Все счастливы. Правда по дороге один из второстепенных персонажей "умирает насовсем", но этому обстоятельству не придают большого значения.

«Зимняя сказка» пьеса большая, многонаселенная (около 30 персонажей). Для постановки были задействованы все студенты курса – и актерской и режиссерской группы, что отрицательно сказалось на результате. Состав получился очень неровный, многие были просто еще не готовы играть всерьез. Поэтому было много зеленого, студенческого, капустнического.
Действие пьесы происходит «частью в Сицилии, частью в Богемии». Комическая «богемская» часть утонула в приколах, совсем не удалась, если судить по меркам взрослого театра. А вот в драматической «сицилийской» части был сильный стержень. Пара главных героев – король Леонт (Владимир Епифанцев) и королева Гермиона (Наталья Благих) были сыграны по-настоящему, по-крупному, всерьез. Эти двое студентов выделялись, как особы королевских кровей.
А кроме них был еще один интереснейший персонаж - Время, придававший сыгранным вразнобой сценам форму и смысл. Монолог Времени в конце первого действия был смысловой кульминацией спектакля. Михаил Крылов ( пожалуй, самый заметный на тот период студент актерской группы, подвижный, как мячик, легкий, упругий, наполненный) не только прекрасно читал стихи, обращаясь в зал, но по воле режиссера вел действие с самого начала до самого конца. Был посредником между режиссером и актерами, между спектаклем и публикой. Он ударял в маленький гонг-тарелку и действие останавливалось, актеры замирали, все кроме одного, следовал внутренний монолог и действие запускалось. Действие разрушительной интриги начиналось вот с такого монолога короля о ревности, а в самом финале во время хэппи-энда Время вновь появлялось, тень ревности вновь пробегала, но король с улыбкой отгонял ее (такой вот «черный глаз белой рыбки»).

В «Битве жизни» тоже есть подобный монолог о времени и он тоже становится смысловой кульминацией спектакля. Один из героев – Элфред (Максим Лютиков), сирота, уезжает на несколько лет из дома своего опекуна в день рождения его младшей дочери и своей невесты. Волнение, блеск в глазах – он говорит: «мы все еще будем вспоминать этот день» (трогательный момент, как в речи Алеши у камня в «Мальчиках»). Спокойное и несерьезное течение спектакля прерывается. Актеры читали свои реплики по листочкам с текстом, не играли роли, как принято в театре, не были вовлечены и вдруг такой пронзительный прорыв. Впрочем, некоторая подготовка была проведена – свернув свой листок в трубочку один из персонажей – слуга (Александр Обласов) - смотрел на дорогу и сообщал, что почтовая карета подъезжает всё ближе. В такие моменты ожидания наступает тишина и можно расслышать ход времени, бой часов. Роль, аналогичную гонгу в «Зимней сказке», здесь играют настоящие часы на камине. Они мелодично бьют каждые 15 минут, напоминают.
И не только время становится слышно, но и пространство раздвигается. Начало играют на узкой полоске сцены, а сзади - кирпичная стена, на вид такая же основательная, как боковые стены зала. Маленький уютный мирок у камина, где горит настоящий огонь. У тех, кто в этом зале впервые, может возникнуть впечатление, что сцена очень маленькая, неудобная, без глубины. Но таков сознательный прием автора сценографии Александра Боровского, задник специально имитирует глухую кирпичную стену, чтобы усилить эффект от внезапного расширения пространства. Когда герой уезжает, часть стены отъезжает вместе с ним.

Трехтактную сюжетную схему «Битвы жизни» легко можно увидеть (хотя режиссер не стал акцентировать на ней внимание, не подчеркнул контраст между тактами).
Всё начинается с сентиментальной идиллии у камина – молодость, счастье, надежды на будущее, запланированный хэппи-энд.
Потом второй такт - вмешательство коварного соблазнителя Майкла. Александр Лутошкин лишь намечает образ, но намечает совершенно точно. Хрипловатый голос, суровость, контраст с открытым и наивным «своим парнем» Элфредом. Понятно, чем такой герой может зацепить сердце правильной домашней девушки. Он с помощью пары демонически удвоенных адвокатов (Григорий Служитель и Сергей Аброскин) начинает интригу и в результате увозит девушку можно сказать из-под венца. Первое действие заканчивается крушением идиллии.
А во втором все произошедшее объясняется и разрешается совершенно сказочным чудесным образом. Бегство младшей дочери было вовсе не соблазнением, а подвигом самопожертвования. Почувствовав, что жених на самом деле любит старшую сестру, да и та к нему неравнодушна, девушка «ушла с дороги, таков закон, третий должен уйти». Пример «высоких отношений» даже беспутного соблазнителя перевоспитывает, он возвращается и делает девушке предложение, теперь уже с серьезными намерениями. Порок перевоспитан, добродетель вознаграждена, битва жизни выиграна.

Вторую часть спектакля Женовач поставил единственно возможным способом, с легким отстранением, с доброй иронией. Пусть «так не бывает», но такие мечты возвышают душу. Но здесь и первая часть решена в том же ключе рождественской сказки. Инфернальность пары адвокатов и их беспутно-промотавшегося клиента только слегка намечена. А это создает трудности в восприятии общей композиции, теряется контраст, действие становится монотонным.

Как справедливо заметила М.Давыдова (в несправедливо отрицательной рецензии на «Битву жизни») передовое современное искусство черпает из «темных источников», питается надрывом, имморализмом, чернухой, отдав «светлые источники», назидательность, благостность массовой культуре, мыльным операм. Передовым критикам (что во время Диккенса Белинскому, которого цитировала Давыдова, что в наши дни) такое святочное пробуждение добрых чувств кажется узколобым и ограниченным. «Если с Женовачем у Диккенса полное взаимопонимание, то с современной культурой в ее так сказать верховьях - полная порой нестыковка»
Передовая, "современная" культура тоже имеет интерес к неправде, к мифу, умеет обращаться со святочными историями, но делает это жестко. Например, может представить благостную, неправдоподобную развязку рождественским сном. Так сделал Александр Пономарев когда ставил в РАМТ «Таню». Первое действие переход от «да» к «нет» это реальность, драма с несчастливым концом. А второе «да» - это всего лишь сон.

Сложность Диккенса для сегодняшнего театра и сегодняшнего зрителя в том, что благостность и сентиментальность очень легко становятся обьектом игры на понижение, стеба и т.п.
А с другой стороны и впрямую это нельзя играть. Что делать, если написано "он упал к ее ногам" ? Буквально разбежаться и упасть?
Вот и приходится изобретать особенную "игру без снижения", чтобы смех не обесценил "чувства добрые". Задача очень сложная, надо по лезвию пройти - неверный шаг и начнут "неправильно смеяться". В спектакле был один такой срыв – реакция на смерть второго адвоката, это сделано слишком весело, не в тон остальному спектаклю. Публика и актер с удовольствием веселят друг друга, а трогательность теряется. И автор в этом эпизоде почему-то молчит.
Роль от автора (Сергей Пирняк) здесь очень важна. Автор тоже читает текст с листа, но это как раз обычное решение. Играть ему некого, он вовлечен не в актерскую игру около персонажа, он вовлечен в чтение. И интонация другая, он печален, задумчив, его интонация вносит контрапункт. Тот самый «черный глаз белой рябки» содержится и в его финальных словах.

Патент на «нано-театр»

Чтение ролей с листа – спектаклеобразующий прием.
На зазоре между актером и персонажем построено множество театров, многие здесь потоптались, но Женовачу удалось сказать новое слово, сделать театральное открытие (я бы выдал ему «патент»).
У него не брехтовский зазор-отстранение, не вахтанговский зазор-игра, не брусникинское чтение хором (где персонажи вообще не закреплены за актерами).

Поначалу, увидев такой большой зазор, зритель ждет, что постепенно зазор сокращаться начнет (почитали-увлеклись-заигрались и стали играть всерьез, слились с персонажами), хочется сказать актерам – ну давайте, отбросьте свои листочки!
Однако режиссер не пошел ожидаемым путем (и Благодарный Зритель, последовав за режиссером, получит прекрасную мизансцену в финале, когда актеры, собравшись у камина все вместе, все вместе переворачивают последнюю страницу – взмах белых крыльев, словно стая птиц взлетает).

Женовач не стал сокращать зазор, он организовал колебания, вибрацию, величина зазора постоянно меняется по синусоиде вокруг средней линии, дистанции между актером и персонажем. Здесь нужен не нажим, а работа на нюансах, "нанотеатр". Зрителю, привыкшему к параду аттракционов, к метрам-километрам, становится скучно. Для них - те "битвы жизни", о которых с иронией говорит автор в самом начале спектакля (с кровью на траве и на крыльях бабочек). А внутренняя "Битва жизни" Диккенса может происходить тихо.

Так играть очень сложно и еще не все студийцы освоили новые правила.
Успешно осваивают нанотехнологию Шашлова, Пирняк, Лютиков, Служитель. У них чтение и игра гармонично сочетаются – и тогда вибрация гипнотизирует, притягивает внимание зрителя.
А вот «сестры» (Половцева и Курденевич) не освоились (уверен, что «пока не освоились», у спектакля большой потенциал роста, разыграются еще, ведь в этих ролях заняты студентки, следующее поколение женовачей).

Пока же «Битве жизни» немного не хватает жизни. Зрелищность заложена режиссером и сценографом – декорация движется, играют живые музыканты, танцы, свечи, яркая пара адвокатов (дополнительно отраженная в паре адвокатских жен). Спектакль еще надо обживать, как и новое здание театра.

Те, кто откликается на «Битву жизни», как правило, пишут несколько слов и о новом театральном здании, построенном для Студии Театрального Искусства. Один из редких в Москве примеров срежессированного театрального здания, театрального пространства с концепцией. Так бывает, когда за дело берется театральный художник (Игорь Попов в Школе Драматического Искусства на Сретенке или Александр Боровский в СТИ).
Здесь мрачновато, простовато, зато всё натуральное – дерево, кирпич. Зал удобный, совсем не шикарный, ничего не блестит – темный потолок, черные стены, зато кресла очень удобные и видно отовсюду. В таком зале должна звучать живая музыка, а не фонограмма. Музыка не из подбора, а «штучная», специально написанная к спектаклю (в данном случае Григорием Гоберником). Именно в буфете такого театра может стоять один общий длинный деревянный стол, а не много маленьких пластиковых. И в фойе - книжный шкаф с классической литературой.
Tags: ГИТИС, Женовач, Мастерская Фоменко, театр
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments